Многие ваши выступления поразительно уязвимы, но при этом не выглядят чрезмерно откровенными. Как вы относитесь к уязвимости как к творческому инструменту? Это что-то, что вы защищаете, контролируете или чему подчиняетесь?
Я думаю, что уязвимость — это суть всего. Прежде чем вы скажете, что вкладываете в что-то своё сердце, свой мозг или свою душу, всё это на самом деле означает, что вы вкладываете в это себя, всю свою личность. И это и есть уязвимость.
Раньше, когда я хотел стать режиссёром, я ненавидел актёров. Я считал их просто реквизитом, который только и делает, что разговаривает. Но теперь я понимаю, почему актёрам так необходимы принятие, одобрение и пространство для игры. Если вы одни дома, вы можете создать это пространство самостоятельно. Но быть частью фильма или сериала означает быть частью большой машины. Это не только о вас, и не только о режиссёре. Каждый важен в этой машине. Но как актёр, вы работаете не с инструментом, таким как молоток или камера. Вы действительно вкладываете в это себя. Поэтому, если вы находите это освобождение, как, например, для меня, быть обнажённым перед всеми и чувствовать себя в безопасности, это и есть уязвимость. На мой взгляд, я смиряюсь с этим, потому что понимаю, что это суперсила. Это придает мне уверенности, потому что я могу терпеть неудачи и проигрывать.
В каком-то смысле я выбираю своих персонажей именно из-за неудач. Мне нравятся персонажи, которые терпят поражение, потому что я думаю, что они вот-вот чему-то научатся. Если они просто побеждают, то где же смысл? Конечно, иногда им нужно победить, но даже тогда я хочу, чтобы они что-то потеряли. Чтобы достичь нового уровня или другого момента, действительно нужно что-то потерять: людей, ситуации или даже время. Мне нравятся персонажи, находящиеся в процессе перехода. В то же время, мне нравятся и персонажи, которые не меняются. Мне довелось работать в ролях второго плана, и это тоже потрясающе, потому что весь фильм не лежит на твоих плечах. Ты часть чего-то большего, чем ты сам, и ты знаешь свое предназначение.
И опять, я чувствую себя в безопасности, потому что знаю, когда мне нужно блистать, когда мне нужно бояться или когда я просто часть всей истории. Мне также нравится не быть главным героем, потому что это дает мне возможность создать кого-то совершенно непохожего на себя. Мне не обязательно быть красивым. Мне не обязательно быть сексуальным. Я могу быть странным или эксцентричным. Я могу играть.
Мексиканское кино исторически удивительным образом сочетало в себе интимность, политическую сознательность, сюрреализм и эмоциональный реализм. Как ваше развитие как художника в рамках этой кинематографической традиции повлияло на ваше понимание повествования?
Во-первых, будучи выходцем из Мексики, мы родом из того, что некоторые называют «третьим миром», поэтому, я думаю, нам приходится быть политически активными. Как можно рассказать сегодня палестинскую историю, которая не будет политической? Как можно рассказать историю любви в Мехико, которая не будет политической? У нас нет такой роскоши. Иногда мы не можем позволить себе идею не быть политическими. В то же время в Мексике существует множество разных фильмов. Есть ужасы, есть романтические комедии, и не все должно нести в себе какой-то посыл. Но я вырос в прекрасной семье кинематографистов, которые глубоко заботились о мексиканской политике, мексиканской жизни и опыте латиноамериканцев.
Я пытаюсь сказать, что у нас есть своя собственная история, почти мифологическая. Наши предки все еще очень присутствуют. Наши отношения со смертью, например, прекрасны и очень отличаются от остального мира. Но сейчас мы также находимся под влиянием Америки и капитализма, поэтому этот контраст уже сам по себе сюрреалистичен. Я никак не мог не поддаться этому влиянию. Даже если вспомнить «Забытые» (1950), в этом фильме есть сюрреалистический момент. Если вспомнить «Сука любовь» (2000), то в одной из историй тоже есть что-то сюрреалистическое.
Много лет назад существовала идея магического реализма, который не совсем сюрреализм. Это литературный жанр из Мексики, Колумбии и Латинской Америки. Гильермо Дель Торо — король этого жанра. Он овладел чем-то очень важным, и именно поэтому в Мексике есть этот сюрреалистический, политический, но прекрасный способ рассказывать истории. Иногда нам приходится облекать послание в фантазию или сюрреализм, почти как упаковывать подарок. Но глубоко внутри этого фильма может скрываться нечто очень политическое. Если вспомнить «Франкенштейна» (2025), «Пиноккио» (2022) или «Лабиринт Фавна» (2006), то все эти фильмы содержат очень глубокие политические послания.
Отношения Мексики с Гражданской войной в Испании также очень тесны, потому что мы принимали множество иммигрантов из Испании даже после колонизации. Поэтому Мексика не только сюрреалистична, но и теплая и открытая. Она принимает всё, и это создает множество контрастов. У нас есть китайские общины, связанные с железными дорогами, испанской революцией, американцы, французы. Это целая смесь.
Часть 2.
Продолжение следует.
#интервью@diegocalvarus
