Артём всегда звонил отцу по воскресеньям. Ровно в шесть. Это был такой же незыблемый ритуал, как утренний кофе. Сначала он заваривал себе чай, потом садился в свое рабочее кресло, делал глубокий вдох и тихо говорил: «Алиса, позвони папе».
Экран ноутбука оживал. Сначала было темно, потом, с легкой задержкой, как будто из глубины, проявлялось изображение. Седая, аккуратно подстриженная щетка усов, глубокие морщины у глаз, расходились лучиками, когда он улыбался. Загорелое, почти коричневое лицо. Таким Артём и помнил его.
— Сынок, — голос был немного приглушенным, с легкой, едва уловимой хрипотцой, будто отец только что пришел с улицы. — Привет. Я тут как раз картошку поставил.
— Привет, батя, — Артём откинулся в кресле, на лице само собой расплылась улыбка. — Как ты там? Опять в огороде?
За спиной отца виднелся склон холма, поросший корявым, низкорослым дубняком, и кусок серого, низкого неба — обычного для хабаровской осени.
— Да как… Грядки почти все убрал, капусту последнюю срезал. Морковь еще сидит, пусть до первых заморозков тянет, слаще будет. А сегодня, представляешь, косулю видел. Прямо за забором, на опушке. Стояла, смотрела на меня, уши трубой. Минуту постояла и — прыг в чащу.
— Красиво, — Артём сделал глоток чая. Он представлял этот запах — влажной прелой листвы, горьковатой хвои и холодного ветра с Амура.
— А навес для дров, тот, что я прошлой весной начал, — отец махнул рукой куда-то в сторону, — так и стоит, каркас голый. Руки не доходят. То одно, то другое. Вчера в лес съездил, здоровенную сухую елку под Пиданом нашел. Целый день ее пилил и на тележке до участка таскал. Теперь на зиму топлива хватит.
«Пидан» — это староверческое название горы Лысой. Артём вспомнил их с отцом поездки в лес. Помнил, как отец, тогда еще совсем не седой, с легкостью валил огромные деревья. Сейчас он с гордостью говорил о одной-единственной сухостойной ели. Но в этом был весь его упрямый, неспешный ритм жизни.
— Ты там аккуратней, один-то. Не надрывайся.
— Да я знаю, — отмахнулся отец. — Не маленький. А ты как? Внуки как? Машке передавай, что дед спрашивает.
— Да все хорошо, батя. Учат уроки. Катя говорит, что ты ей на прошлой неделе про бурундуков рассказывал, она в школе всем пересказала.
Лицо отца на экране осветилось настоящей, живой радостью.
— Ага, — засмеялся он. — У меня тут один под крыльцо греться бегает, такой упитанный, нахальный. Хлеб у меня прямо из рук берет.
Они поговорили еще минут десять. О новом начальнике Артёма, о том, что сосед отца, дядя Миша, купил себе какой-то диковинный китайский культиватор, о планах на следующий год посадить еще одну яблоню.
— Ладно, сынок, не отвлекаю больше, — сказал на прощание отец. — У меня тут картошка сейчас убежит. Береги себя.
— И ты, батя. До следующего воскресенья.
— Обязательно.
Связь прервалась. Экран погас, отразив уставшее лицо Артёма. Он еще несколько секунд сидел в тишине, глядя в черное стекло, словно пытаясь разглядеть в нем ту самую дальневосточную тайгу, запах дыма из печки и упрямого бурундука под крыльцом.
Так их общение и свелось к этим воскресным ритуалам. К цифровому эху жизни, которую он знал с детства. Отец был теперь там — где-то далеко, на своем «гектаре», в своем мире дров, грядок и одиноких косуль. И сама мысль о встрече казалась фантастикой. Артём это понимал. Но признавать это окончательно не хотел. Проще было верить, что где-то там, под низким хабаровским небом, его отец ставит на плиту котелок с картошкой, и с ним все в порядке.
Он глубоко вздохнул, встал и пошел на кухню, к жене и детям.
Дальневосточный гектар
На кухне пахло жареной картошкой и котлетами. Артём сел за стол, где уже шумели дети — десятилетняя Катя и семилетний Марк.
— Пап, а дедушка как? — тут же спросила Катя, сгребая в ложку пюре. — Он про бурундука что-нибудь новое рассказал?
— Рассказал, — улыбнулся Артём.,,
Полная версия на Дзене https://dzen.ru/a/aQBvnOP0rXQbuEz2
Дискуссия